Медведи: почему они так опасны сегодня и как это было при СССР
В конце августа – начале сентября этого, 2026 года прессу буквально затопило сообщениями о выходе медведей к людям и их конфликтах с людьми. Главный редактор «Русского охотничьего журнала» Михаил Кречмар дал более 50 комментариев на эту тему.
В частности, Елизавета Новикова, журналист ИА «Регнум», подготовила материал о ситуации с медведями в России: почему участились их встречи с людьми и что на самом деле происходит с популяцией. В её интервью с Михаилом Кречмаром собраны наиболее типовые поступившие к нам в редакцию вопросы, и с любезного разрешения Елизаветы мы его публикуем.
Елизавета Новикова (далее Е. Н.): Данные Минприроды о росте популяции до 300 тыс. особей вызывают сомнения у некоторых специалистов. Насколько этим цифрам можно доверять, если учёт в тайге неполный? И на основании чего тогда принимаются решения о регулировании численности? Что сегодня главная причина участившихся выходов медведей – ослабление системы охотнадзора (мало лицензий, у егерей нет оружия) или, наоборот, рост кормовой базы? И как влияет трофейная охота на крупных самцов – они ведь раньше сами регулировали численность молодняка?
Михаил Кречмар (далее М. К.): Любая точность учётов крупных млекопитающих (не только медведей – лосей, кабанов, оленей, баранов) – имеет погрешность в 25%. Это значит, что если у нас есть цифра 100 тысяч, то достоверной будет цифра и 75, и 125 тысяч; и каждый сторонник определённой точки зрения может апеллировать хоть к максимуму, хоть к минимуму – при этом не будет врать. Очень удобно. Учесть медведей в тайге невозможно (речь не идёт о неполном учёте). Госорганы используют данные, которые им предоставляют органы на местах и охотничьи хозяйства, но они имеют абсолютно среднепотолочное значение. Исследований экологии медведей и вообще квалифицированных зоологических исследований крупных млекопитающих у нас в стране сейчас просто не ведётся.
Но не стоит впадать в отчаяние: на самом деле ни в одной стране мира, кроме России, лимиты не выделяются согласно учётам. Всегда и везде они определяются на основе комплекса экспертных и промысловых оценок. Например, если в дистрикте Н выделяется 100 лицензий на оленя, то местный охотовед или его аналог знает, что обычно в первые два уикенда добывается 80 оленей. А если добылось 50, это уже повод задуматься и – нет, не прекратить охоту, а посмотреть, что будет в следующем сезоне. Если в следующем сезоне тенденция продолжится, то государство приглашает за государственный счёт (все эти работы очень дорогие) экспертную группу со стороны, которая и вырабатывает для этого конкретного района рекомендации. Тотальный учёт – это таракан в голове охотничьего хозяйства только нашей страны, и поддерживается он широкими слоями охотоведов и чиновников от охоты, которые прямым или косвенным способом с программы учётов кормятся. Это стигма нашего охотничьего хозяйства, я бы сказал.
Решения о добыче бурого медведя (не надо путать с «регулированием численности») принимаются на основании данных Центрохотконтроля, который собирает их со всех региональных управлений страны. Какими бы они несовершенными ни были, но в любом случае это печка, от которой можно плясать. И, по моим собственным наблюдениям, колебания там – в доверительно-резонной амплитуде (нет впечатления, что кто-то врёт в три и более раза). Но! Далее идёт вопрос о выполнении лимитов. А у нас в любом регионе выполнение лимитов не более 40% от выданных. То есть, допустим, в регионе надо отстрелять 100 медведей (чтобы рост численности был не очень велик – всегда оставляется резерв «на вырост»), а добывается 40. А чаще всего 10–20. Из запланированных ста. И вот эти невыбранные лимиты являются дополнительным источником роста. Мы сами провоцируем рост численности медведей невыполнением лимитов.
Кроме того, сейчас рост численности идёт ещё и естественным путём: популяции всех животных в мире подвержены циклическим колебаниям, и у медведей сейчас очевидно идёт рост. Растёт средний размер выводков у медведиц, растёт среднее количество встреч медведей на маршрутах.
Про трофейную охоту и её влияние забудьте: у нас трофейные охотники слишком любят себя и постоянно о себе говорят, но трофейных охотников у нас хорошо если человек 600–800 на страну, и подавляющее большинство своих больших самцов уже добыло. Пример с ростом численности медведей в результате отстрела больших самцов (когда снижается фактор каннибализма: крупные самцы поедают детёнышей, потом крупных самцов отстреливают, и общая численность растёт) взят из американской литературы про местного чёрного медведя и США, где количество охотников исчисляется многими десятками миллионов.
Е. Н.: Официальной статистики нападений нет, но в СМИ с начала года уже более 17 резонансных случаев, 6 – со смертельным исходом. Это реальный рост конфликтов или просто информационный шум?
М. К.: По моим данным, сейчас у нас 20 случаев со смертельным исходом по стране, итог подобьём поздней осенью. Вообще, количество случаев со смертельным исходом при нападении бурого медведя колеблется от 30 до 80 в год, поэтому всё пока в пределах нормы, сейчас просто хайповая тема.
Е. Н.: Что нужно делать прямо сейчас – возвращаться к советской модели плановых отстрелов, менять систему учёта или искать другие решения? Какие меры самые срочные, чтобы остановить рост трагедий?
М. К.: Не знаю. Плановая советская система базировалась на том, что медведь был ликвиден как товар: шкуры экспортировались, мясо перерабатывалось. Сейчас медведь никому не нужен: мясо не используется, шкуры тоже. Отсюда и катастрофический недопромысел. Как стимулировать рост добычи, кроме как выплатой премий, я не знаю.
Е. Н.: Есть ли данные о нападениях медведей на людей в советский период? Если да, то как они соотносятся с нынешними: нападений стало больше, меньше или уровень сопоставим?
М. К.: Мои сведения ограничены Магаданской областью, Чукоткой, Северо-Восточной Якутией и Северной Камчаткой. Я занимаюсь исследованиями конфликтов на этой территории с 1986 года. На долговременном отрезке я разницы между советским и постсоветским периодом на этих территориях не вижу. Обычный год – 3–5 несчастных случаев, год бескормицы – 8–12.
Е. Н.: Правда ли, что в СССР контроль численности был жёстче, и это сдерживало выход медведей к населённым пунктам? Или причина не в контроле, а в чём-то другом? Входила ли в обязанности егерей в СССР работа по отпугиванию медведей от жилья? Выполняется ли она сейчас, и кто за это отвечает?
М. К.: В СССР подход к контролю был либеральнее. Конфликтного медведя можно было отстрелять без разрешения из охотуправления, по акту, причём не только охотинспектору («егерь» – это другое, и функционал несколько другой), но и просто охотнику. Зверь кажется тебе опасным, стреляешь, пишешь бумагу, привозишь шкуру с черепом в охотуправление, они смотрят на них с омерзением, ставят визу, задают пару вопросов, тебя отпускают, медведя списывают. Шкуру (наиболее ликвидный товар) забирают и хранят в управе. У нас как-то в Магадане решили подвалы почистить, штук 30 выкинули.
С конфликтными медведями боролись сотрудники охотинспекции, иногда создавались спецгруппы из её сотрудников и привлечённых охотников. Последний раз меня включали в такую в 2018 году, по-моему, кладбищенского медведя убирали. Сейчас за конфликтников также отвечают сотрудники охотуправления. Но – внимание – только в охотугодьях. На территории населённых пунктов – серая зона. При появлении конфликтного животного обычно перебрасываются письмами охотуправа, полиция, администрация населённого пункта в надежде, что медведь сам уйдёт и отвечать за него не придётся. Наиболее вменяемая и эффективная система создана В. Гордиенко на Камчатке. Ну, там и проблема стоит в наибольшей степени по сравнению с любыми другими регионами.
Е. Н.: Вы упомянули, что на территории населённых пунктов часто охотуправление, полиция и администрация перекладывают ответственность друг на друга. При этом на Камчатке, по вашим словам, создана эффективная система. В чём именно её суть? Каких ресурсов – финансовых, кадровых, законодательных – не хватает, чтобы тиражировать этот опыт в других регионах?
М. К.: Мы писали об этом в нашем журнале. Если коротко, там на уровне краевого заксобрания одобрено создание в каждом посёлке групп по борьбе с конфликтными медведями. В каждую входят значимые экологически и социально ответственные люди посёлка: полицейский, охотинспектор, глава местного охотобщества, просто уважаемый гражданин. И за ними законодательно утверждено право определять степень опасности каждого медведя, который заходит в посёлок, для человека. Если они консенсусно решают, что зверь опасен, то отстреливают его и составляют акт. Для этого не нужны ни деньги, ни даже кадры и законодательные ресурсы – только политическая воля.
Е. Н.: В общественном сознании есть миф, что «при Советах медведи не нападали». Вы, наблюдая за конфликтами на Дальнем Востоке с 1986 года, не видите принципиальной разницы между советским и постсоветским периодами. Как вы объясняете этот разрыв между реальной статистикой и массовым восприятием?
М. К.: Двумя вещами. Во-первых, при СССР вопрос решался на бытовом уровне, никто этому значения не придавал. Отстрел конфликтного медведя был совершенно бытовым явлением: как только людям казалось, что медведь делает что-то не то, он мгновенно убирался. Никто на это просто не обращал внимания. Я вот сегодня вспомнил одного выдающегося охотоведа, жившего в Красноярском крае. Он мне показывал кавалерийский карабин, из которого, по его словам, отстрелял 80 конфликтных медведей за 10 лет.
Во время массового неурожая кедра в 1962 году в Южной Якутии и Забайкалье было отстреляно больше тысячи медведей. Зверь просто был поставлен на место. Во-вторых, нынешняя «медвежья истерия» в значительной степени самоорганизовалась с помощью средств массовой коммуникации – смартфонов и мобильных телефонов. Как только что-то случается – это мгновенно разносится по социуму, появляются фотографии (иногда очень неполиткорректные), вирусятся ролики. Плодятся фейки – должен сказать, что среди этих размножающихся «медвежутей» фейков не менее половины. Думаю, в ближайшее время скажет своё слово в массовом производстве фейков и искусственный интеллект, способный подделывать, и правдоподобно подделывать, любое видео.
Е. Н.: Как обстоят дела со стихийными свалками и доступом медведей к человеческой еде? Регулируется ли это сейчас, и насколько серьёзна эта проблема?
М. К.: Это самая главная проблема. Именно доступные животным помойки и свалки создают основу для 90% конфликтов. Звери (не только медведи, но и бродячие собаки, лисы, енотовидные собаки) прикармливаются, начинают рассматривать их как свою собственность и атакуют приближающихся людей.
Е. Н.: В этом году медведи вышли там, где их десятилетиями не было: в Подмосковье, в Слюдянском районе Прибайкалья, где из-за хищников даже отменили школьные линейки. Если конфликты с медведями, по вашим словам, всегда были в пределах статистической нормы, то чем объяснить их появление на новых территориях? Это естественное расширение ареала из за роста популяции, или мы сами создаём условия – теми же мусорными полигонами?
М. К.: Ну, их там не было, потому что они были вытеснены оттуда человеком. Частично вытеснены, частично истреблены. А популяция растёт, и они возвращаются обратно, в те места, откуда их вытеснили. Совершенно естественный процесс, их будет становиться больше и больше.
В завершение добавлю: бурый медведь – по всем эволюционным, экологическим, анатомическим и поведенческим признакам – хищник, а не растительноядное или всеядное животное. Нет и не бывает безопасной ситуации, если вы рядом с медведем.
Автор: Елизавета Новикова, ИА «Регнум»
