Как охотились в Древнем Риме
«Люди, вы – звери!»
И в этой нескончаемой гонке за острыми ощущениями дикие звери, с которыми римляне знакомились постепенно – в своих завоевательных походах и торговых экспедициях в Европу, Африку, Азию, Британию, – были чрезвычайно востребованы: на них охотились цезари и римские легионеры, дрессировщики (кстати, искусство дрессуры берет свое начало именно из Древнего Рима) ставили с ними трюки, приводившие в восторг публику, они гибли тысячами на аренах в сражениях с гладиаторами и друг с другом... Впрочем, «дикими зверями» в этом контексте скорее можно назвать римлян, которые по кровожадности и жестокой изобретательности давали фору любому самому злобному хищнику. Чего стоят одни гладиаторские бои или массовые казни на тех же аренах Колизея, когда приговоренных бросали на растерзание зверям под восторженные вопли толпы...
Вообще, думается, период Римской Империи – неисчерпаемый материал для психологов: должно же быть какое-то объяснение этому массовому помешательству, этому всеобщему параличу души, когда чьи-то страшные страдания становятся излюбленным зрелищем?! Вся жизнь в то распаленное кровью время была охотой – жадной, жесткой и безжалостной: на зверей, на людей, на чужие земли, на яркие эмоции. И как тут не вспомнить Платона, говорившего, что «охота есть нечто очень разнообразное, но в наше время все это охватывается этим одним названием. Есть много видов охоты на водяных зверей, много видов охоты на птиц, а также чрезвычайно много видов охоты на сухопутных животных. Впрочем, охота может быть и не только на зверей, но и на людей, как это бывает на войне. Ведь и это заслуживает, если вдуматься, названия охоты. Много есть видов охоты, обусловленных дружбою; одни из них похвальны, другие – не похвальны. Далее, грабежи как разбойников, так и одного войска по отношению к другому, являются видами охоты»...
А вдоль дороги львы распятые висят...
Как вы думаете, чем забавлялись во время своих походов в промежутках между битвами римские легионеры? Может, сложив оружие, отсыпались, пели тихие песни или любовались природой? Нет! Они охотились! Но не только потому, что мясо гусей (на Рейне процветала охота на белого гуся, ценимого за мясо и великолепный пух), оленей, кабанов, диких быков и медведей приятно дополняло рацион, а мех бобров, волков и лисиц использовался в одежде. Спортивный азарт, словно шило в одном месте, гнал их снова и снова выслеживать, настигать и убивать. Для этих же целей они завели себе страшных помощников – огромных и свирепых псов. Выведенные изначально для охоты на крупную дичь, очень скоро они стали использоваться в боях: их выпускали на врага с целью разбить линию построения и сломить его моральный дух. Немногие способны были выстоять перед атакой рычащих полуголодных чудовищ. Псы были натренированы стаскивать всадников на землю, впиваясь в них зубами и не отпуская, и перекусывать сухожилия лошадям. Их дрессировщиками становились только очень рисковые люди, спокойно принимающие такие издержки профессии, как откусанные пальцы, кисти, а то и полностью руки-ноги... Этим созданиям (их считают предками таких пород, как ротвейлер, бобтейл, даосский дог, мастино неаполитано) по большому счету было все равно, на кого охотиться: на людей или на львов.
Кстати, что касается львов, то до нас дошли многочисленные свидетельства о распятых на крестах хищниках. Вот как живописует это Г. Флобер в романе «Саламбо»: «Солдаты шли точно по длинному коридору, окаймленному двумя цепями красноватых холмов, как вдруг их остановило страшное зловоние, и они увидели необычайное зрелище: на верхушке одного из рожковых деревьев среди листьев торчала львиная голова. Они подбежали к дереву; перед ними был лев, распятый, точно преступник, на кресте. Его мощная голова опустилась на грудь и передние лапы, исчезая наполовину под гривой, были широко распростерты, как крылья птицы. Все его ребра вырисовывались под натянутой кожей; задние лапы, прибитые одна к другой гвоздем, были слегка подтянуты кверху; черная кровь стекала по шерсти, образуя сталактиты на конце хвоста, свисавшего вдоль креста. Солдат это зрелище забавляло. Они обращались ко льву, называя его римским гражданином и консулом, и бросали ему в глаза камни, чтобы прогнать мошкару. Пройдя сто шагов, они увидели еще два креста, а дальше появился внезапно целый ряд крестов с распятыми львами. Некоторые околели так давно, что на крестах виднелись только остатки их скелетов. Другие, наполовину обглоданные, висели, искривив пасть страшной гримасой. Среди них были громадные львы. Кресты гнулись под их тяжестью, и они качались на ветру, в то время как над их головой неустанно кружились в воздухе стаи воронов. Так мстили карфагенские крестьяне, захватив какого-нибудь хищного зверя. Они надеялись отпугнуть этим примером других. Варвары, перестав смеяться, почувствовали глубокое изумление. «Что это за народ, – думали они, – который для потехи распинает львов!»... Действительно, считалось, что таким образом римские землевладельцы североафриканских провинций отпугивали других львов от своих владений – вроде как у нас в деревнях иногда вывешивают дохлых ворон, дабы другим было неповадно. Однако количество распятых – явно превышающее разумное – заставляет предположить, что дело здесь было не столько в необходимости, сколько все в том же пресловутом удовольствии от наблюдения за страданиями живых существ (напомним, что точно так же распинали первых христиан на аренах в Риме). А если еще учесть огромное количество животных, вывозимых для гладиаторских боев, то станет понятно, почему популяция берберийского льва – гордость Северной Африки – была подорвана римлянами в первых веках н. э.
Случались, конечно, и более мягкие варианты использования зверей для решения своих проблем. Например, в «Сравнительных жизнеописаниях» Плутарх рассказывает, как римский полководец Серторий (около 122-72 до н. э.) укрепил свою власть в Испании среди варваров с помощью... лани. Дело было так. На одного из местных жителей выбежала самка лани с новорожденным детенышем, уходившая от охотников. Мать убежала, а олененка, который был совершенно белым, поймали и подарили Серторию. «Прошло некоторое время, – повествует Плутарх, – лань стала ручной и так привыкла к людям, что откликалась на зов и повсюду ходила за Серторием, не обращая внимания на толпу и шум военного лагеря. Затем Серторий объявил лань божественным даром Дианы, утверждая, будто не раз это животное раскрывало ему неведомое: он хорошо знал, сколь суеверны варвары по своей природе. Немногим позже Серторий придумал еще вот что. Если он получал тайное извещение, что враги напали на какую-либо часть его страны или побуждали сдаться какой-либо город, он притворялся, что это открыла ему во сне лань, наказывая держать войска в боевой готовности. И точно так же, если Серторий получал известие о победе кого-нибудь из своих полководцев, он никому не сообщал о приходе гонца, а выводил лань, украшенную венками в знак добрых вестей, и приказывал радоваться и приносить жертвы богам, уверяя, что скоро все узнают о каком-то счастливом событии. Благодаря этому варвары стали охотнее подчиняться Серторию; они благосклоннее относились ко всем его замыслам, считая, что повинуются не воле какого-то чужака, но божеству».
Но это, скорее, лирическое отступление. При империи, когда процветали звериные травли, охота и ловля животных, которыми занимались тысячи людей, стали прибыльным бизнесом.
От Африки до Арктики
Тот, кто собирался устроить звериную травлю, обращался обычно с просьбой к наместникам провинций, где водились заморские звери. «Целий, кандидат в эдилы, не давал покоя Цицерону (происходило это примерно в 52 г. до н.э.), упрашивая того прислать ему побольше пантер, – пишет М. Сергеенко. – «Позаботься об этом, – пристает он к почтенному консуляру, – тебе стоит только сказать слово, приказать и распорядиться; как только их поймают, у тебя уже будут мои люди, чтобы их кормить и перевезти...»; «стыдно тебе будет, если я не получу пантер...» и так из письма в письмо с июля по сентябрь включительно». Понятно, что при таком спросе охотились все – и местные жители, и римские солдаты. Известен факт существования специального отряда медвежатников из легиона, который стоял около нынешнего Кельна. Медвежатники были освобождены от всех лагерных работ и занимались одной охотой – за полгода они поймали 50 медведей.
Каждая покоренная римлянами страна присылала в Италию своих наиболее редких животных. Целые караваны их в клетках следовали в Рим по дорогам империи. Взять животное живым гораздо труднее, чем просто убить его. И ловцы «копали ямы, сажали туда козу или поросенка; голодный зверь шел на их голоса и оказывался в ловушке. Ставили тенета, устраивали облавы, – пишет М. Сергеенко. – Пленников, опутанных веревками и цепями, сажали в крепко сколоченные клетки и отправляли в Рим. Европейские звери ехали сушей медленно, на волах; африканские животные должны были переехать Средиземное море. Весь этот путешествующий зверинец надо было кормить. Если зверей везли императору, то забота об этом лежала на городах, через которые караван проходил. Повинность эта была тяжкая; еды требовалось много. Льву нужно в день 3 кг мяса. А если этих львов было много? А если проводники решили задержаться, как это случилось однажды во фригийском городе Гиераполе, где караван простоял четыре месяца? Возможно, задержка эта была вызвана состоянием животных, трудно переносивших переезд. Бывали случаи, что животные во множестве погибали в пути или приезжали на место больные и обессилившие. Еще труднее было везти детенышей, которых иногда, убив мать, охотник забирал из логова. С ними бывало немало возни: для дрессировки больше всего годились именно они, но вопрос с кормежкой стоял тут особенно остро. Малышам требовалось молоко. Приходилось обзаводиться стадом коз или коров, о прокормлении которых надо было тоже подумать; нужно было нанять людей для ухода за скотом. Начальники каравана не знали, вероятно, покоя ни днем ни ночью».
Однако, судя по всему, для ловцов не было ничего не возможного – однажды они ухитрились привезти в Рим даже белых медведей! Об этом мы читаем у свидетеля тех событий древнегреческого поэта Марциала. Восхваляя знаменитого бестиария Карпофора, он пишет: «Он на рогатину взял и медведя в стремительном беге, что под арктическим был небом сильней всех зверей».
В римских вивариях (зверинцах, по своим масштабам превосходящих любой из теперешних зоопарков) могли одновременно находиться до 11 тысяч тигров, львов, медведей, жирафов, быков, слонов, крокодилов и других животных. Заметим, что все это предназначалось для уничтожения! Вскоре в Риме стало столько частных зоопарков, что был введен особый налог на львов и леопардов. Этот закон определял штраф за ущерб, причиненный дикими животными: он был гораздо больше, чем нанесенный домашними животными (кстати, этот римский правовой принцип остался почти во всех современных законодательствах).
Слоны и бегемоты
С чего же началось это повальное истребление диких зверей на потеху зажравшейся публики? Оказывается, гладиаторские поединки, берущие свое начало из этрусского погребального обычая (они были частью тризны, которую устраивали родственники умершего, чтобы умилостивить и повеселить его душу), пришли в Рим примерно в 3 веке до н.э. и моментально там прижились, а через какое-то время стали уже отдельным зрелищем, принимавшем все больший размах. Бои растягивались на несколько дней, и в них выступали десятки гладиаторов, сражающихся между собой. Спустя примерно 100 лет в эти зрелища начали вводиться и животные. Гладиаторов, обычно вооруженных лишь коротким клинком, которые сражались с ними в ближнем бою один на один, называли бестиариями. А тех, кто специализировался на показательных охотах, а также выполнял трюки с животными не хуже нынешних заправских дрессировщиков, – венаторами. Строго говоря, венаторы не были гладиаторами, однако их выступления являлись частью гладиаторских игр. Бестиариев и венаторов в одной из четырех гладиаторских школ, существовавших в Риме, знакомили с особенностями и повадками разных животных и обучали не только обращению с оружием, но и дрессуре. Школа эта называлась «Утренней», потому что зрелища с участием зверей проводились в утреннее время, до основных боев (как сейчас бы сказали – «на разогреве»). Первая «охота на львов и пантер» была устроена в 186 г. до н.э. М. Фульвием Нобилиором. В 58 г. до н.э. эдил М. Эмилий Скавр «вывел» 150 «африканских зверей» – пантер и леопардов. Тогда же потрясенные римляне впервые увидели бегемота и крокодилов. Римский историк Аммиан Марцеллин, живший в III веке, писал о бегемотах: «Они самые смышленые из бессловесных животных». И далее приводил примеры их смышлености: «Это животное устраивает себе логово в высоком и очень густом камыше, очень старательно охраняет свою безопасность и, когда предоставляется возможность, выходит кормиться на засеянных полях. А когда, наевшись, уходит назад, то оставляет в различных направлениях много следов, чтобы охотник не имел возможности выследить его по прямому следу и убить.
Если от чрезмерной жадности у гиппопотама раздуется живот и он ослабеет, то волочит ноги и ляжки по свежескошенному камышу, чтобы выпущенная из израненных ног кровь облегчила раздувшееся от обжорства тело. А израненные места обмазывает грязью, пока раны не зарубцуются.
Римский народ впервые увидел этих неведомых дотоле чудовищ в эдильство Скавра. В последующие времена нередко доставляли гиппопотамов в Рим, а теперь их нигде нельзя найти. Местные жители рассказывают, что они перебрались в страну блеммиев, спасаясь от множества преследователей...»
В 93 г. до н.э. Сулла выпустил на арену «сотню львов с гривами» (т. е. самцов). Они свободно разгуливали по Большому Цирку (так называлась узкая долина – 600 на 150 м, где происходили конские состязания и – до постройки амфитеатра – звериные травли), обнесенному высокой железной решеткой. Началась страшная охота, во время которой ни зверям, ни охотникам-африканцам, специально для этого присланным Сулле мавританским царем, было некуда спрятаться или убежать. В результате были перебиты все львы и часть охотников. Цицерон, вспоминая аналогичную травлю, устроенную Помпеем, писал, что он не понимает, какое удовольствие может получить культурный человек, когда на его глазах мощный зверь терзает слабого человека или когда прекрасного зверя пронзают рогатиной. Надо заметить, что в травле, так возмутившей Цицерона, основными участниками были слоны, к которым римляне питали нежные чувства, наделяя их великодушием, целомудрием, чувством чести. «В них есть нечто общее с людьми», – утверждал Цицерон. «Плиний Старший, – пишет М. Сергеенко, – совершенно серьезно рассказывает, как один слон, которому трудно давались уроки дрессировщика, вытверживал их по ночам; другой выучил греческий алфавит и мог написать целую фразу по-гречески. И когда эти умные и добрые животные после короткой схватки с венаторами, посылавшими в них стрелу за стрелой, попытались убежать, а «потеряв всякую надежду на бегство», с жалобным ревом заметались по арене, «словно оплакивая себя и умоляя о сострадании», люди вдруг стали людьми: зрители повскакали со своих мест, громко плача и осыпая Помпея проклятиями».
Познакомились же римляне со слонами во время войны с Пирром (первая четверть III в. до н. э.). Причем тогда эти животные выступали на стороне противника, и их появление произвело психологический эффект, сопоставимый, по справедливому замечанию немецкого ученого У. фон Хассела, с тем, который произвело на немецких солдат появление танков в ходе Первой мировой войны. «Слоны, применявшиеся в сражении, величиною своего тела, ужасом своего рева, необычностью своего внешнего вида вначале приводили в смятение и людей и лошадей, – пишет один из древнеримских историков. – Против римского войска впервые их вывел царь Пирр в Лукании, затем в большом количестве их имели Ганнибал в Африке, царь Антиох на Востоке, Югурта в Нумидии. Было придумано много способов сопротивления им. В Лукании центурион мечом отрубил у одного слона руку, которую называют хоботом; кроме того, запрягались в колесницу два покрытых броней коня; сидящие здесь клибанарии (одетые в кирасу воины) направляли на слонов очень длинные копья. Так как они были защищены железным оружием, то им не причиняли вреда стрелки, ехавшие на чудовище, благодаря быстроте коней они ускользали от нападения озверевшего слона. Другие высылали против слонов одетых в броню воинов, притом так, что у них на руках, шлемах и на плечах были приделаны огромные железные острия, чтобы слон не мог схватить своим хоботом бойца, идущего против него. Но главным образом древние организовали против слонов нападения велитов – легко вооруженных юношей с очень подвижным телом, которые, сидя верхом, искусно бросали дротики. Они, проезжая мимо слонов на своих конях, при помощи более крепких дротиков с широкими наконечниками убивали этих зверей, а впоследствии, по мере того как возрастала смелость, собиралось много воинов, и они направляли на слона, как на обыкновенного врага, свои метательные копья и изводили его ранами. Кроме того, пращники с фустибулами и пращами при помощи специальных круглых камней поражали индийцев, управлявших слонами, разрушали башни, в которых они сидели, и убивали их; и не было другого более верного средства для борьбы со слонами. А когда эти огромные животные двигались, как бы с тем, чтобы прорвать строй, то воины расступались и давали им место. Когда они оказывались в середине строя, то окруженные отовсюду толпами вооруженных, они вместе со своими вожаками без малейшей раны забирались в плен. Иногда следует позади строя помещать баллисты на повозках, запряженных парой коней или мулов, и когда чудовища приблизятся на полет копья, их пронзают этими копьями из баллист. Однако против слонов надо приделывать железные наконечники более широкие и более крепкие, чтобы их огромным телам наносить и большие раны. Я привел много примеров разных приспособлений для борьбы против слонов с тою целью, чтобы, если представится необходимость, мы знали, что нужно противопоставить столь огромным чудовищам».
